Сложенные вместе три первых пальца выражают нашу веру в Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа как единосущную и нераздельную Троицу, а два пальца, пригнутые к ладони, означают, что Сын Божий по воплощении Своем, будучи Богом, стал человеком, то есть означают Его две природы — Божескую и человеческую.

Осенять себя крестным знамением надо не торопясь: возложить его на лоб, на живот, на правое плечо и затем на левое. И только опустив правую руку, делать поклон, чтобы невольно не допустить кощунства, поломав положенный на себя крест.

О тех же, которые знаменуют себя всей пятерней, или кланяются, не окончив еще креста, или махают рукой своей по воздуху или по груди своей, святитель Иоанн Златоуст сказал: «Тому неистовому маханию бесы радуются». Напротив, крестное знамение, совершаемое правильно и неспешно, с верою и благоговением, устрашает бесов, утишает греховные страсти и привлекает Божественную благодать.

В храме необходимо соблюдать следующие правила, касающиеся поклонов и крестного знамения.

Креститься без поклонов следует:

1. В начале шестопсалмия при словах «Слава в Вышних Богу…» три раза и в середине на «Аллилуиа» три раза.
2. В начале пения или чтения «Верую».
3. На отпусте «Христос, истинный Бог наш…».
4. В начале чтения Священного Писания: Евангелия, Апостола и паремий.

Креститься с поясным поклоном следует:

1. При входе в храм и при выходе из него — три раза.
2. При каждом прошении ектении после пения «Господи, помилуй», «Подай, Господи», «Тебе, Господи».
3. При возгласе священнослужителя, воздающего славу Святой Троице.
4. При возгласах «Приимите, ядите…», «Пийте от нея вси…», «Твоя от Твоих…».
5. При словах «Честнейшую Херувим…».
6. При каждом возглашении слов «поклонимся», «поклонение», «припадем».
7. Во время чтения или пения «Аллилуиа», «Святый Боже» и «Приидите, поклонимся» и при возгласе «Слава Тебе, Христе Боже», перед отпустом — по три раза.
8. Во время чтения канона на утрени при взывании к Господу, Божией Матери и святым.
9. При окончании пения или чтения каждой стихиры.
10. На литии после каждого из первых двух прошений ектении — по три поклона, после двух остальных — по одному.

Креститься с земным поклоном следует:

1. В пост при входе в храм и при выходе из него — три раза.
2. В пост на утрени после каждого припева к песни Богородице «Величит душа моя Господа» после слов «Тя величаем».
3. На литургии в начале пения «Достойно и праведно есть…».
4. По окончании пения «Тебе поем…».
5. После «Достойно есть…» или задостойника.
6. При возгласе «Святая святым».
7. При возгласе «И сподоби нас, Владыко…» перед пением «Отче наш».
8. При выносе Святых Даров, при словах «Со страхом Божиим и верою приступите», и второй раз — при словах «Всегда, ныне и присно…».
9. В Великий пост на великом повечерии при пении «Пресвятая Владычице…» — на каждом стихе; при пении «Богородице Дево, радуйся…» и проч. на великопостной вечерне совершаются три поклона.
10. В Великий пост при чтении молитвы «Господи и Владыко живота моего…».
11. В Великий пост при заключительном пении «Помяни нас, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем» полагаются три земных поклона.

Поясной поклон без крестного знамения кладется:

1. При словах священника «Мир всем», «Благословение Господне на вас…», «Благодать Господа нашего Иисуса Христа…», «И да будут милости Великаго Бога…».
2. При словах диакона «И во веки веков» (после возгласа священника «Яко свят еси, Боже наш» перед пением Трисвятого).

Не допускаются земные поклоны:

1. В дни воскресные, в дни от Рождества Христова до Крещения, от Пасхи до Пятидесятницы, в праздник Преображения.
2. При словах «Главы наша Господеви приклоним» или «Главы ваша Господеви приклоните» все молящиеся приклоняют головы (без крестного знамения), так как в это время священник тайно (то есть про себя), а на литии велегласно (громко) читает молитву, в которой молится о всех присутствующих, приклонивших головы. Молитва эта заканчивается возгласом, в котором воздается слава Святой Троице.

Икона Дивеевских святых

Отказ от почитания святых несостоятелен с той точки зрения, что Господь устрояет Церковь особенным образом. Церковь, по слову апостола, — тело Христово (1 Кор. 12:27), организм, в котором наполняющая его жизнь передается от одного члена к другому. Здесь, на земле, Христос помогает нам через других людей — через других христиан, которые заботятся о наших духовных и физических нуждах. Замысел Бога не состоял в том, чтобы создать каждого из нас островом. Мы части континента, и блага спасения соединяют нас с другими христианами, а не отделяют от них. Спасение состоит не только в том, чтобы как-нибудь вытащить нас из ада; его цель — новое единство, восстановленная человеческая семья, глава которой Христос.

Однако практика обращения к святым не должна и не может заменить в духовной жизни христианина непосредственного обращения к Богу. Если такая замена у человека все же происходит, это серьезный повод задуматься о его духовном здоровье.

Пишется это слово как ангел, только без титла — особого значка, указывающего на важность и божественность понятия.

«Аггел» пишется без титла, так как слово обозначает злого духа, падшего ангела, который отпал от Бога по своей гордыне и злобе. В древнегреческом языке Божий посланник обозначается словом ὁ ἄγγελος, что означает «вестник». Так уж получилось, что из одного греческого слова в церковнославянском появилось два: словом «ангел» обозначают вестника Бога, а словом «аггел» — вестника сатаны. Наличие титла над словом помогает понять, что перед нами — важный образ, посланник Бога. В том случае, если речь шла об отпадших от Бога духах, титло не ставили. В конце концов слово стали читать как «аггел», то есть падший дух.

Интересно также, что слово «бог», которое обозначает идола, языческого бога, также пишется без титла.

В одной из повседневных молитв произносится следующее: «святый Боже, святый крепкий, святый безсмертный, помилуй нас». «Безсмертный» в церковнославянском пишется именно так — через «з». Мы-то с вами знаем, что в русском языке тут должна быть приставка «бес-». Однако в церковнославянском языке не было такой приставки. Поэтому, например, безкровный, безсердечный или безсолнечный писались через «з». Видеть в приставке «бес-» что-то нечистое совсем не нужно и неверно. Отсутствие приставки «бес-» с «с» на конце обусловлено только историей языка. Исторически приставка «бес-» является всего лишь звуковым вариантом «без-». «Без-», а также «из-» или «раз-» исконно, еще в старославянском языке, писались без буквы «ер» (ъ) на конце. Это повлекло за собой оглушение звонкого звука [з] и превращение его в глухой [с].

По материалам журнала «Фома»

Иногда действительно хочется помолиться и/или сходить на службу, и я по возможности делаю это. Но во время молитвы мой ум бродит где-то, и максимум, что я могу — это на какое-то время сосредоточиться на словах молитвы, но в сердце я ничего не чувствую.

Ощущаю себя лицемеркой… Горячая молитва бывает очень редко, только в моменты отчаяния (по житейским делам) или, например, когда молюсь об умершем дедушке.

Мне 25 лет, я с детства ходила с родными в храм. Я чувствую потребность в вере, в любви к Богу, в горячей молитве, но совершенно не чувствую себя христианкой. Недавно начала читать духовные книги, от этого тяга к вере возросла, но стало еще тяжелее, потому что не могу себя заставить.

Я понимаю, что в таком состоянии не смогу ни сама быть твердой в вере, ни детей правильно воспитать, если они будут. Как мне проникнуться верой всей душой?

На вопрос отвечает протоиерей Павел Великанов, настоятель Пятницкого подворья Свято-Троицкой Сергиевой лавры, завкафедрой богословия Московской духовной академии, первый проректор Сретенской духовной семинарии.

Нередко бывает, что пост, молитва и богослужения (внешние церковные правила) не находят отклика в душе. Происходит некий диссонанс между тем, что мы делаем, и тем, что чувствуем. Архимандрит Виктор (Мамонтов) говорил: «Чтобы прийти к вере, надо прийти к самому себе, почувствовать внутри себя тишину, осознать важность своего духа». Главное, что предстоит сделать, — преодолеть сердечное окаменение и наполнить механические действия смыслом.

Для этого —

первое: не пытайтесь определить или измерить чувство веры.

Христианин — не тот, кто ощущает себя великим подвижником, а тот, кто жаждет Христа, любит Его и хочет быть на Него похожим. Более того, было бы даже странным, если бы Вы сказали: «Я настоящий христиан, потому что ничем не отличаюсь от Христа». Когда человек ощущает, что уже достиг чего-то в духовном плане и больше не нуждается в духовном росте, о нем говорят, что он впал в прелесть.

Но Бог открывает нам состояние нашей греховности не для того, чтобы мы постоянно чувствовали себя виноватыми и впадали в уныние. Понимание того, как мы далеки от идеала, напротив, должно стать для нас источником движения вперед.

Однако эта девушка, говоря о «вере всей душой», ставит перед собой заранее недостижимую цель. Можно, конечно, требовать от ребенка, который впервые сел рисовать, изобразить картину Ван Гога, но это будет бессмысленным и лишь оттолкнет его от творчества. Хороший преподаватель начнет с чего-то малого, с того, что у ребенка уже получается. Только так можно пробудить у него желание рисовать дальше, и только тогда ученик перейдет от меньшего к большему.

Вот так и с верой в Бога. Нельзя сказать: «Пока я не поверю всей душой, я не стану христианкой». У веры нет «отсекающего порога», исходя из которого мы могли бы определить веру как настоящую или, напротив, недостаточно сильную — Церковь пока не разработала таблицу оценки духовного состояния верующего и, надеюсь, этого никогда не произойдет.

Единственный показатель веры, который у нас есть, выражается в завете апостола: «За все благодарите и непрестанно радуйтесь». Когда человек начинает видеть и славить Бога во всем, с чем соприкасается — он начинает жить по вере. И это главный маркер «веры всей душой».

Второе: научитесь жить в состоянии молитвы.

Если человек верит и ведет правильную духовную жизнь — соблюдает внешние правила и следит за внутренним состоянием (а это состояние — прямо противоположное печали, тревожности, унынию и зацикленности человека на самом себе) — внутри будет звучать одно: «Слава Богу за все!».

Когда мы говорим: «Слава Богу!», мы вовсе не пытаемся удовлетворить некую «тщеславность» Господа. Эти слова означают, что все прекрасное, что есть в нашей жизни — будь то внешний мир, отношения между людьми или общественные процессы, — все это отражение Славы Божией. И если человек внутри себя правильно настроен, чем бы он ни занимался — великими подвигами или житейскими делами, — он везде будет считывать отблески божественной славы.

Когда человек приобретает в этом устойчивый навык, он переходит в состояние непрестанной молитвы. Эта молитва не обязательно должна иметь какую-то определенную форму, она становится предстоянием — человек постоянно ощущает себя в присутствии Божием. В таком состоянии ему легко, приятно и радостно заниматься духовной работой, будь то подвиг поста, молитвы или помощи окружающим.

Ошибочно полагать, что молиться — это просто встать в углу, перекреститься и начать читать правило. В идеале вечернее правило должно являться апогеем, вершиной того молитвенного пути, по которому человек шел в течение дня. А воскресная литургия — это апогей всей недели, всего недельного собирания духовного плода, с которым человек приходит ко Христу.

Так что, если человек в течение дня касается Бога, он к вечерней молитве приходит настроенным на нее. И молитва — по смыслу и настроению — не будет для него чем-то диаметрально противоположным тому, чем он занимался ранее. Наоборот, он захочет молиться и будет видеть в этом не навязанную извне обязанность, а возможность — остаться в тишине, наедине с дорогим сердцу Богом.

Третье: примите как данность — наши чувства могут притупляться.

Естественно, молитвенный подвиг не всегда дается и мы не всегда пребываем в радости. Человек не механическая кукла, одинаково реагирующая на одни и те же раздражители. К тому же в однообразном ритме жизни чувства могут притупляться.

Так что если в какой-то момент вас перестало трогать то, что трогало всегда, не стоит начинать копаться в себе и искать изъян, сравнивать свои чувства с другими. Никто, кроме вас, не может знать, как ваше сердце должно откликаться на те или иные события. Это ваша жизнь, ваша личность и ваш исключительный путь познания божественного. Этим, наоборот, надо дорожить: быть внимательными к себе и следовать за движением сердца.

Если вы встали на молитву и в этот момент ничего не чувствуете — ваши чувства притупились, но вера не иссякла. Господь принимает вас и в таком состоянии.

Это как в отношениях любящих людей: если один не в духе, другой не будет в этот момент упрекать его или требовать внимания и заботы — это было бы потребительством, проявлением не-любви. Но если люди по-настоящему любят друг друга, они готовы принять и плохое настроение друг друга.

А вот если человек целый месяц пребывает в состоянии бесчувствия, без вдохновения и отклика в душе — тогда действительно стоит искать способы снова пробудить движение своего сердца.

Четвертое: найдите способы отогреть свое сердце для молитвы.

Когда сердце молчит, можно продолжать молиться механически и надеяться, что сердце от этого согреется. Возможно, так и будет, ведь в храме человек погружается в особую атмосферу богослужения, отогревающую сердца. Но это происходит далеко не всегда и не со всеми: можно десятилетиями читать молитвенные правила и так и не научиться молиться.

Если же вы во время молитвы по-прежнему не чувствуете отклика в душе, старайтесь преодолеть это бесчувствие.

Во-первых, прежде чем начинать читать правило, вспомните, что согревало ваше сердце и побуждало молиться раньше.

Во-вторых, прочитайте молитвы в переложении на русский язык — чтобы слова не шли мимо, надо понимать их смысл. Поэтому крайне полезно научиться распознавать идеи и образы, заложенные в слова молитв. Только тогда они смогут проникать в сердце, цеплять и приводить в движения сердечные слои — и когда вы снова откроете текст на церковно-славянском, он раскроет перед вами всю красоту своего замечательного и сочного языка.

В-третьих, вникните в суть молитвы, которую читаете, не скользите по ее поверхности. Порой читая знакомую молитву, мы перестаем обращать внимание на ее смысл. Хотя на самом деле в ее тексте каждый раз можно найти что-то новое.

В-четвертых, своим прихожанам я советую иногда радикальным образом менять саму форму домашнего правила, чтобы оно не становилось формальным. Например, можно в какой-то день читать правило не дома, а пойти погулять 15-20 минут и попробовать вообще ни о чем не думать, а просто почувствовать жизнь, дыхание Божественного Духа, которым пропитано все мироздание. Кому-то это очень помогает, и люди начинают слышать и слушать тишину, ощущать и чувствовать божественное присутствие в этом мире.

В-пятых, вместо правила можно в течение какого-то времени читать любимую молитву. Так, в монастырях заучивали наизусть Псалтырь — книгу молитв, идущих из глубин души, при чтении которых человеческое сердце не может не откликаться. Как только монах впадал в уныние, он начинал читать псалом, который вселял в него надежду и уверенность — и ему становилось лучше.

Если вы научитесь читать молитвы с сердечным участием, однажды вам начнет казаться, что эти молитвы написаны вами — настолько они станут близкими, родными, идущими из глубины души. И объяснение этому очень простое: все мы созданы по образу и подобию Божьему, всех нас вдохновляют и расстраивают очень схожие вещи. Поэтому и поэзия Пушкина стала всеобщей, и слова молитв согревают практически любого благодаря своей глубине. Когда эти слова проникают к нам в сердце и становятся созвучны нашему внутреннему состоянию, начинает появляться настоящая, сердечная, осмысленная молитва.

Пятое: позаботьтесь о внутреннем наполнении.

Чтобы побороть окаменение сердца, надо быть внимательным к его отклику: попробовать фиксировать его, записывать, вести дневник.

Многим людям с дефицитом наполненности помогает справиться искусство. Архитектура, музыка, живопись обращены к чувствам, к прямому воздействию на человеческое сердце. Именно поэтому священник Павел Флоренский называл храмовое действо «синтезом искусств».

Но разогревание сердца происходит не только в храме. Я знаю людей, которые идут в Третьяковскую галерею к одной конкретной картине, возле которой могут стоять часами, чтобы пережить прикосновение Бога к своему сердцу. Кто-то идет на концерт симфонического оркестра, который становится для него точкой входа божественного в земную жизнь. А кому-то нравится действие, балет, где можно раскрыть красоту человеческого тела, созданную Богом, — и это тоже будет частью молитвы, богопознания.

Состояние бесчувствия, духовной опустошенности знакомо и мне. Но я выработал инструментарий, помогающий мне снова ощутить это внутреннее движение. Это и музыка, и фильмы, которые «встряхивают» меня, и, конечно же, встречи с людьми, общение с которыми меня вдохновляет. Книги, стихи, определенные псалмы и цитаты из Священного Писания — всё это хорошо помогает выйти из состояния «короткого замыкания» на себе самом.

Когда я вижу, что что-то одно не работает, пытаюсь воспользоваться другим. В такие моменты я люблю побыть один, погулять на природе, почувствовать тишину и гармонию мироздания. Дело в том, что Бог в нашем привычном представлении, в нашей слишком человеческой системе координат — молчит, но на самом деле мы сами не хотим Его услышать, впустить. Не хотим именно тогда, когда наша самость настолько раздулась, как воздушный шарик, что заполнила собой всё мироздание. Но — стоит этому «шарику» хотя бы немного сдуться — мир Божий начинает просматриваться, а он — прекрасен!

Так что, если одна дверь закрыта, ищите другую, через которую вы наконец впустите Отца Небесного в свою жизнь.

По материалам журнала «Фома»

Ответ: Вы задаете очень хороший вопрос, он волнует многих читателей «Фомы». Но вот за формулировкой вашего вопроса стоит такое представление о Боге, с которым сразу же хочется поспорить. Бог «абсолютно самодостаточен», Ему «ничего от нас не нужно», и в то же время Он требует к себе любви… Такое ощущение, что речь о каком-то важном господине, который безраздельно нами владеет и требует себе поклонения просто по праву сильного, не сильно вникая в подробности нашей жизни. Но такой бог — совсем не Тот, в Которого верят христиане.

В Евангелии от Иоанна звучат слова, которые сообщают о Боге нечто в высшей степени важное: Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную (Ин 3:16). Когда в глубокой древности человек усомнился в Боге и спровоцировал всемирную катастрофу, которую богословы назвали грехопадением, Бог не стал безучастно смотреть на случившееся. Ему оказалось совсем не безразлично то, что люди начали грешить, страдать, болеть и умирать, что весь мир оказался ими изуродован и искалечен. Господь принял на Себя личную ответственность за судьбу тех, кого Он сотворил и возлюбил. И принял самое что ни на есть личное участие в их спасении: Сын Божий Иисус Христос¸ Второе Лицо Святой Троицы, Сам стал человеком, прожил тяжелую человеческую жизнь и в конце концов был  распят на кресте. И этой страшной смертью спас нас из того ненормального, болезненного состояния, в котором мы находимся многие тысячи лет с момента грехопадения. Дал нам возможность вернуться к Богу и жить вечно.

Мы с вами просто не сможем говорить о любви к Богу, опираясь на те предпосылки, которые просматриваются за формулировкой вашего вопроса. Просто не услышим друг друга. Чтобы услышать, нужно сперва договориться об одном условии: давайте будем исходить хотя бы из того, что Бог заслуживает нашего доверия. Христиане Богу доверяют — это принципиально важная вещь, в каком-то смысле фундамент веры. И только если мы согласимся исходить из этой предпосылки, то можем перейти к разговору о любви к Богу.

Ну что, договорились? Если да, тогда первое, что я возьмусь утверждать:

Святые отцы, жившие вдали от мира и много упражнявшиеся в молитве, иногда описывали любовь к Богу как чувство теплоты в сердце, слезы на глазах, ощущение, что твои кости «плавятся». «В ощутившем любовь сию (к Богу. — Прим. ред.) усматривается необычайное изменение: лице его делается огненным и радостным, и тело его согревается… страшную смерть почитает радостью… хотя и делает что, но совершенно того не чувствует, так как ум его парит в созерцании, и мысль его всегда как бы беседует с кем-то», — пишет, например, Исаак Сирин (VII век). Мы не можем подвергать подобные свидетельства сомнению, но разговор о них отложим до другого случая. Наверное, на каком-то этапе духовной жизни человека любовь к Богу находит себе выражение и в слезах, и в сердечной теплоте. Но это точно не то, с чего она начинается. И это не то, о чем говорит Господь в Евангелии, когда, например, заповедует: любúте врагов ваших (Мф 5:44). Он не призывает нас бежать навстречу врагам с распростертыми объятиями и слезами умиления. Он вообще говорит не о чувствах.

Чувство — это нечто такое, что испытываю только я сам и никто другой. Если мне хорошо, приятно, радостно с человеком — это мне хорошо. И совсем не факт, что хорошо и ему. Когда молодой человек говорит девушке: «Я тебя люблю», он выражает ей симпатию, признается, что испытывает к ней физическое влечение и душевное расположение (ощущает какую-то общность интересов, взглядов на жизнь и т. п.). Но это признание — гораздо ближе к тому «люблю», которое говорят про хороший фильм или музыку, чем к любви в ее евангельском смысле. Нас обманывает использование во всех случаях одного и того же слова — «любовь». А вот в греческом языке, «родном» для Евангелия, это русское слово имеет по меньшей мере шесть (!) вариантов перевода — в зависимости от смысловых оттенков. Чувственная любовь, физическое притяжение обозначаются словом ἔρως («эрос»); любовь как душевная близость, дружеская привязанность — φιλία («филиа»); любовь как преданность, глубокое доверие и уважение — ἀγάπη («агáпэ») и т.д. Когда Христос заповедует: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим (Мф 22:37), — Он использует именно это третье понятие: «агáпэ».

И когда прибавляет к сказанному: возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф 22:39), — употребляет тот же самый глагол. В обоих случаях речь не о чувствах, а о доказательствах преданности.

Кстати, когда апостол Иоанн Богослов говорит, что Бог есть любовь, он тоже имеет в виду «агáпэ» — любовь как доверие и преданность.

Дать определение любви очень сложно — так же, как и целому ряду других основополагающих понятий, на которые опирается человек. Попробуйте, например, объяснить, что такое жизнь, не используя самого этого слова. А дружба? А добро?.. В этом смысле любовь подобна истине, о которой знаменитый богослов XX века священник Павел Флоренский сказал, что она «не доказуется, а показуется».

И, тем не менее, Христос дает замечательное определение любви! Он говорит: Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин 15:13). Есть и другие созвучные с этими слова: Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною (Мф 16:24).

Любить — значит отвергаться себя, жертвовать собой, своими интересами и выгодами вплоть до того, чтобы положить душу свою за друзей своих. Сам Бог потому и есть любовь, что Он жертвует Собой ради нас (которых как раз и называет друзьями; см. Ин 15:14). Значит, и для нас любить Бога тоже значит чем-то жертвовать ради Него. Чем же мы можем пожертвовать? В первую очередь — нашим своеволием.

Если мы испытываем по отношению к Богу ту самую «агáпэ» — любовь-доверие, любовь-преданность, то, конечно, постараемся учитывать в первую очередь Его волю и действовать согласно с ней. Тем более что воля Божия вовсе не какая-то тайна за семью печатями, она открыта в Его заповедях.

Христос говорит: Имеяй заповеди Моя и соблюдаяй их, той есть любяй Мя (Ин 14:21); в Синодальном переводе, с несколько сглаженным смысловым акцентом: Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня. Почему исполнение заповедей — это свидетельство любви к Богу? Именно потому, что, живя согласно Его воле о нас, мы выражаем Ему свое доверие и верность.

И это не просто какой-то формальный акт «выражения доверия». На самом деле, не доверяя Богу, заповеди просто не исполнишь.

Большинство из нас склонно связывать цель, ради которой мы что-то делаем, с понятием «качества жизни», говоря по-простому — с комфортом, физическим и душевным. Полезным и эффективным обычно считается то, что повышает «качество жизни», делает ее более удобной и приятной, доставляет радостные переживания. И наоборот: все, что жизнь усложняет, делает ее более трудной, считается вредным.

И в такую картину мира заповеди абсолютно не вписываются. Их исполнение почти никогда не приводит к повышению «качества жизни». Жизнь не становится благодаря исполнению заповедей более «удобной» или «приятной» в общепринятом смысле, скорее наоборот. Заповеди — вообще не про удобство, а про блаженство, которое, по слову святителя Тихона Задонского (1724–1783), есть не что иное, как Сам Иисус Христос, или, точнее — наше единение с Ним.

Евангельские заповеди блаженства — квинтэссенция того, чему учил Христос. И что же из них следует? Что среди блаженных находятся плачущие, гонимые, неправедно злословимые, оклеветанные. Вот, оказывается, чье Царство Небесное, вот кто соль земли (ср. Мф 5:3–13). Люди, живущие в логике повышения «качества жизни», руководствоваться такими заповедями никогда не согласятся. Ориентироваться на такие заповеди, очевидно, может только тот, кто искренне полюбил Бога и доверился Ему, а свои желания согласен отставить на второй план: да будет воля Твоя! (Мф 6:10).

Есть у разговора про жертвование своей волей и еще одно, богословское, измерение. Дело в том, что почти все, что мы привыкли включать в понятие человеческой личности: достоинства и недостатки, эмоции и желания, таланты и знания, привычки, воспоминания и т. д. — у человека с точки зрения христианства не свое собственное. Что-то вложено в него Богом (способности, таланты), что-то сформировалось под влиянием людей и событий (знания, привычки, воспоминания), что-то досталось в наследство от предыдущих поколений (черты внешности, характера, предрасположенности к разным недугам). Воля — едва ли не единственное, что невозможно приписать «внешним факторам»: она принадлежит только самому человеку. После грехопадения собственная воля, зараженная грехом, стала для человека главной ценностью: перестав доверять своему Творцу, человек сделался рабом собственных желаний и влечений, часто греховных. И отказ от самоволия оказывается в итоге единственной жертвой, которую человек может реально принести Богу.

Когда я говорю, что отныне живу по заповедям Божиим, а не так, как мне вздумается, я действительно отвергаюсь себя, потому что отвергаюсь своей воли. Это не значит, что я становлюсь безвольным существом. Это значит, что я свободно подчиняю свою волю воле Божией, ставлю заповеди, данные мне Богом, на их законное место — приоритетное. И это — мощное свидетельство любви человека к Богу.

Именно такую любовь к Богу Отцу проявил Господь Иисус Христос. Не ищу Моей воли, но воли пославшего Меня Отца, — говорил Он иудеям (Ин 5:30). И подтвердил истинность этих слов в Гефсиманском саду, когда, несмотря на естественный страх и нежелание умирать, выбрал исполнить волю Отца, ведущую Его на Голгофу. Не как Я хочу, но как Ты (Мф 26:39)…

Бог есть любовь (1 Ин 4:8) — это главное, что мы знаем о Нем. А человек создан по образу и подобию Божию (Быт 1:26, 27), и это значит, что каждый из нас тоже призван быть любовью. И не только по отношению к Богу, но и ко всякому ближнему. К любому, кого Бог вводит в нашу жизнь, хотя бы ненадолго.

Без любви и доверия Богу невозможно наше спасение. А ближнего-то зачем нам любить? Ответ на этот вопрос дает апостол Павел, назвавший Церковь телом Христовым, где все члены заботятся друг о друге: Не может глаз сказать руке: ты мне не надобна; или также голова ногам: вы мне не нужны. …Но Бог соразмерил тело, внушив о менее совершенном большее попечение, дабы не было разделения в теле, а все члены одинаково заботились друг о друге. Посему, страдает ли один член, страдают с ним все члены; славится ли один член, с ним радуются все члены (1 Кор 12:21, 24–26). Не кто-нибудь, а мы сами должны быть руками, сердцем, устами Господа. Он спасает нас для жизни вечной не столько чудесами или невидимыми благодатными воздействиями, сколько через нас же самих — одних людей с помощью других.

Лично для меня это стало когда-то одним из самых поразительных открытий в Евангелии: любовь человека к Богу и любовь к другому человеку Христос не то что не разделяет — Он фактически уравнивает одно с другим! В Евангелии от Луки эти две заповеди просто объединены: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя (Лк 10:27). У евангелистов Матфея и Марка они названы «подобными» друг другу и равнозначными (Мф 22:37—40, Мк 12:29—31). А из притчи о Страшном Суде мы узнаём, что проявившие милость к ближним, оказывается, облагодетельствовали в их лице Самого Христа. И кто прошел мимо ближнего — прошел мимо Господа (Мф 25:31–46).

Можно долго размышлять, почему заповеди о любви к Богу и к ближнему так неразрывно связаны друг с другом. Ничего не возразишь, например, на слова апостола Иоанна Богослова: Кто говорит: «я люблю Бога», а брата своего ненавидит, тот лжец: ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит? (1 Ин 4:20). Действительно, невозможно полюбить Бога, пока не научишься любить ближнего. Верно и обратное: невозможно по-настоящему любить ближнего, если не полюбил Бога, ведь самое драгоценное, что можно увидеть и полюбить в ближнем, как писал митрополит Сурожский Антоний (1914-2003), — это образ Божий, тот сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, которым так дорожит в каждом из нас Сам Бог (1 Пет 3:4).

«Любовь к человеку без любви к Богу есть самолюбие, а любовь к Богу без любви к человеку есть самообман», — так емко выразил обе эти истины преподобный Иустин (Попович) (1894–1979). А авва Дорофей (подвижник VI века) наглядно изобразил взаимоотношения людей друг с другом и с Господом в виде колеса. Каждый из нас — ось, а Бог – центр; чем ближе мы сходимся друг с другом, тем ближе оказываемся к Богу.

Но может быть, дело обстоит еще проще? Ведь любовь, говорит апостол Павел, — это дар, и даже высший из даров, который Бог вручает человеку, когда тот готов его принять. И человек, наделенный таким даром, — он любит всех. Это просто свойство любви. Он не может смотреть на мир как раньше, делить людей на тех, кто любви «достоин» и кто «недостоин». Он, как Серафим Саровский, готов услужить, уступить, принести себя в жертву всем и каждому, начиная с Бога и заканчивая разбойниками, пришедшими его грабить. Он живет любовью, изливает ее на всех одинаково — и в этом уподобляется Самому Богу, Который повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных (Мф 5:45). Любить только «некоторых» — невозможно, это будет просто не любовь.

Именно такую мысль высказывает преподобный Максим Исповедник (ок. 580 — 662): «Совершенная любовь не разделяет единого естества человеков по различным их нравам, но… всех человеков равно любит: добрых любит как друзей, а недобрых — как врагов, благодетельствуя им, долготерпя, перенося ими причиняемое, отнюдь не отплачивая им зла, но даже страдая за них, когда случай востребует».

Мы уже сказали, что любить другого — значит жертвовать собой ради него. Но и жертвовать можно по-разному. Как часто, уступая в чем-то другому, мы раздражаемся, доходим до ссор, начинаем предъявлять друг другу упреки и претензии: «Да я ради тебя вон от чего отказался, все для тебя, а ты, такая-сякая!..» Или пусть даже молчим — а слова эти написаны у нас на лице. И понятно, это не слова любви. Потому что про любовь мы знаем совсем другое: она долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не мыслит своего, не раздражается… (1 Кор 13:4,5).

Как часто, жертвуя чем-то ради другого, мы втайне рассчитываем, что он как-то оценит наши старания. Но «того, у кого настоящая любовь, не волнует, оценят его любовь или нет, — говорил афонский старец Паисий Святогорец (1924–1994, прославлен в лике святых в 2015 году). — Жертву, которую он совершает ради ближнего по чистой любви, он даже не помнит». А преподобный Исаак Сирин писал: «Где любовь, там нет возмездия (платы, воздаяния. — Прим. ред.); а где возмездие — там нет любви».

Идеальный пример любви, не ищущей своего, мы находим в евангельской притче о блудном сыне. Сын требует у отца «причитающуюся ему» часть отцовского имения (ту, которая досталась бы ему после смерти отца), получает ее — и отбывает невесть куда, «на страну далече», где живет распутно и расточительно. Наконец, все растратив и опомнившись, он решает вернуться к отцу и заранее складывает в уме покаянную речь: Отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Но на деле он едва успевает вымолвить и половину этих слов: отец, завидев сына, выбегает ему навстречу, обнимает, дает лучшую одежду, надевает на руку перстень (знак хозяйской власти в доме) и устраивает пир. И — ни словом не укоряет его (см.: Лк 15:11–32). Ясно, что эта притча о наших отношениях с Богом. И она показывает, кáк любит нас Бог — безусловной принимающей любовью.

Примеры такой любви встречаются и в нашей земной жизни, хотя, к сожалению, чаще всего в самых отчаянных ситуациях. Вот что рассказывала в беседе на радио «Вера» Лариса Пыжьянова, психолог детского хосписа «Дом с маяком», где неизлечимо больные дети проводят свои последние месяцы и дни:

«Для меня хоспис — это про ту самую безусловную любовь, к которой нас всех призывает Господь. Когда говорят, что там страшно, что там умирают дети, я отвечаю: дети видят там такую любовь, которой, к сожалению, не знают их здоровые сверстники. От здоровых детей родители ожидают социализации, реализации, успехов: “ну-ка, давай, вперед!” А здесь понятно, что ребенок не вырастет, не будет ни отличником, ни спортсменом, ни героем, не прославит своих родителей, даже стакан воды им в старости не подаст. И его любят самой безоценочной, самой безусловной любовью. И дети так же любят в ответ. Это пример самой светлой, святой любви».

Но такие примеры в нашей жизни все-таки большая редкость. Гораздо чаще наша любовь к Богу и к ближнему «выглядит» как терпение. Это может быть терпение недостатков человека, которого мы любим, или жизненных скорбей, которые попускает нам Господь. И когда мы терпим — это тоже жертва, это тоже любовь.

«Идти на смерть за своего близкого — это еще не наша мера. Наша мера — это хотя бы не раздражаться на него по пустякам, — сказал однажды протоиерей Валериан Кречетов, один из самых опытных духовников Русской Православной Церкви. — Любовь долготерпит — апостол Павел с этого начинает… Любовь заключается в том, чтобы терпеть».

В одном из псалмов царя Давида есть строки: Потерпи Господа, мужайся, и да крепится сердце твое, и потерпи Господа (Пс 26:14). И действительно, бывают ситуации, когда любовь к Богу приходится доказывать терпением попускаемых Им скорбей — и надеждой на Него.

Одна моя знакомая не так давно потеряла сына. Совсем еще молодой человек погиб при трагических обстоятельствах, совершенно внезапно. Девять человек из десяти на ее месте пришли бы в отчаяние и слышать не захотели бы больше о Боге, Который «не уберег» или «так жестоко наказал, непонятно за что». Но у матери этого юноши (который и в храм ходил, и духовной жизнью интересовался) к Богу нет претензий. Есть горе, есть тоска, есть боль, но каким-то непостижимым образом они соединяются в ее сердце с доверием к Тому, без Кого все было бы совсем безысходно, потому что — бессмысленно. В таких ситуациях, самых предельных, катастрофических, проявляется любовь человека к Богу.

Вы спрашиваете: зачем Богу наша любовь, если Он ни в чем не нуждается? Я бы поставил вопрос иначе: зачем нам любить Бога? Ведь если Бог действительно есть любовь, то для Него радость — отдавать Себя Своим созданиям, заботиться об их благополучии и счастье. Ровно этому Он и учил апостолов: Блаженнее давать, нежели принимать (Деян 20:35).

А нам зачем любить Бога — да еще и ближнего в придачу? Разве это не оборачивается огромными издержками? Разве не обрекает на бесконечное терпение неудобств и неприятностей?

Во-первых, любовь к Богу — это самый прямой путь спасения. Для Бога очень важна каждая человеческая жизнь, Ему, как мы уже сказали вначале, далеко не безразличны заботы человека, его боль и страдания. Бог хочет, чтобы каждый человек был спасен, чтобы к каждому вернулась радость и полнота бытия. И, подобно отцу из притчи о блудном сыне, Бог делает для этого все. Но человек не может быть спасен без любви как абсолютной верности — готовности вверить себя в руки Того, Кто знает, как тебя подвести к этому спасению. Да, этот путь не будет легким, потребует терпения, труда над собой, жертвенности ради Бога и ближних, готовности понести тот или иной крест. Но любовь к Богу поможет все преодолеть и пройти этот узкий путь (ср.: Мф 7:14).

Во-вторых, научиться любить Бога — это главный смысл человеческой жизни. Богообщение, единство с Богом — это и есть то самое Царство Небесное, которого в конце концов ищет человек, созданный по образу и подобию Божию. Об этом замечательно сказал блаженный Августин (354–430): Ты создал нас для Себя, и не знает покоя сердце наше, пока не успокоится в Тебе. В Царстве Небесном и нет ничего, кроме Бога (и тех, кто обрел с Ним единство в любви).

Но Царство Небесное — это вовсе не какая-то специфически загробная реальность, куда пускают только после смерти. Оно доступно уже на земле! Любовь к Богу и к окружающим людям — деятельная, активная — наделяет жизнь человека смыслом, радостью и полнотой уже здесь и сейчас. И это — очень существенное «в-третьих».

Вот что пишет в своей книге «Больничный священник» епископ Верейский Пантелеимон (Шатов), более сорока лет отдавший служению при больнице и сейчас возглавляющий Синодальный отдел по церковной благотворительности и социальному служению:

«Я достаточно долго ходил в больницу и знаю, как это бывает трудно… Порой у меня возникало ощущение, что, прежде чем идти к больным, приходится через что-то переступать, преодолевать внутри себя какое-то препятствие. Мешало нежелание погружаться в чужое страдание. Хотелось вместо этого подольше побыть после службы в храме, пообщаться с прихожанами, сходить в школу к детям… А идти в больницу, где сам воздух пропитан болью, хотелось далеко не всегда…

Но когда я совершал над собой усилие, когда не отказывался и посещал больных, то чувствовал щедро изливаемую на меня благодать Божию: прояснялось мое сознание, чище делалось сердце, легче становилось дышать. Вот ты причастил и ободрил тяжелобольного, принял первую исповедь, ответил на вопрос, кого-то пожалел, приободрил, с кем-то помолился, кому-то улыбнулся, поговорил с сестрами и врачами, расспросил их о чем-то — и словно тучи на душе разошлись. Меньше обличает совесть. Радостнее становится жить. И ты понимаешь, что служение в больнице — служение благодатное, которое нужно тебе, вероятно, даже больше, чем больным.

<…> Если совершаешь служение больным постоянно, то жизнь меняется, начинаешь видеть ее по-другому. Смотришь на удобства, блага, за которыми гонится современный человек, — и видишь их никчемность и совершенную ненужность. Осознаешь важность теплых слов, доброго отношения, внимания к другому человеку, учишься правильно воспринимать людей, делаешься к ним ближе, лучше понимаешь жизнь.

Благодаря больничному служению приближаешься к Богу… по-другому воспринимаешь страдания Христа, Его крестную жертву».

Жена священника и катехизатор Анна Джурасс, в свое время объехавшая пол-России как миссионер, рассказывала ведущим на радио «Вера», какая это радость, когда человек, которому ты уделил внимание, раскрывается тебе навстречу. «Видеть этих людей, самых разных; понять, принять, почувствовать человека, насладиться красотой, которая у него внутри… Может быть, он и сам ее не осознает, но ты его раскрыл — и он как цветок перед тобой. Это прекрасно, это, наверное, самое лучшее. Я получаю от этого даже не удовольствие (уж слишком примитивное слово), а — счастье. Счастье видеть в человеке образ Божий».

И еще один пример — Евгения Ульева, многодетная мама с богатым опытом церковной жизни, которая преодолела тяжелую форму рака и сейчас поддерживает советом и добрым словом множество семей, столкнувшихся с трудностями. «Я никогда не задумывалась, откуда берутся силы, — рассказывала она нам с коллегой в беседе на радио «Вера». — Конечно, от Господа Бога. Но чем больше ты отдаешь окружающим людям, тем больше получаешь. Это как батарейка, которая заряжается: ты отдаешь — Господь тебе восполняет».

Тот же самый образ использовал преподобный Паисий Святогорец, когда говорил о человеческом сердце: «Сердце словно аккумуляторная батарейка, которая постоянно подзаряжается. Оно не устает и не стареет, его сила не исчерпывается никогда. Но над сердцем надо работать». «Чтобы любовь возрастала, нужно ее отдавать».

О чем-то подобном размышлял и английский писатель и богослов Клайв Стейплз Льюис (1898–1963) в своей книге «Страдание», написанной в 1940 году: «Мне кажется, в раю каждая душа непрестанно раздает блаженным ближним все, что получает… Душа — это отверстие, полость, которую Он (Бог. — Прим. ред.) заполняет; и союз с Ним, почти по самому определению, — непрестанная самоотдача, раскрытие, откровение, препоручение себя <…> Всюду, от высших до низших, “я” существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою».

Так делает и Сам Бог, однажды отдавший Себя на растерзание людям на Голгофе и с тех пор продолжающий раздавать Свое Тело и Кровь в таинстве Евхаристии.

Верующим часто бросают упрек, что в Церкви совсем не видно любви — одни строгости, правила да ограничения. И это при том, что сами верующие постоянно твердят о любви — начиная со священников в православных храмах и заканчивая ребятами, под гитару поющими псалмы и песни о любви к Богу. Нечто подобное описывал еще ветхозаветный пророк Иеремия (середина VII — начало VI века до Р. Х.): От пророка до священника — все действуют лживо… говоря: «мир, мир!», а мира нет (Иер 8:10–11). Так же и у нас: кругом на все лады твердят о любви  — и при этом полное ощущение, что уже исполнилось горькое пророчество Христа: по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь (Мф 24:12).

Да, увы, любовь слишком часто подменяют разговорами о любви. Так же как, например, молитву, то есть разговор с Богом, — разговорами о Боге. Но огонек любви к Богу в Церкви все-таки теплится — мы привели всего несколько примеров, а их, конечно, намного больше. Другое дело, что любовь эта не так бросается в глаза, как грех и страсти. Во-первых, из-за того, что неправильно настроена наша «зрительная оптика»: мы легче замечаем то, что есть в нас самих (грех), чем то, чего в нас нет или совсем мало. А во-вторых, еще и потому, что, действительно, все люди грешные (и в Церкви тоже) и не все ставят себе такую высокую цель — полюбить Бога. А многие самоуверенно полагают, что раз они церковные люди, то, значит, отношения с Богом у них уже «налажены». И вот этот самообман едва ли не хуже всего. Стяжать любовь с помощью «заклинаний» и бесконечных разговоров о любви никак не выйдет. Здесь нужен долгий самоотверженный труд. С чего же начать?

Святые отцы говорят: поступай так, будто в тебе уже есть любовь к Богу, — и Он дарует тебе ее истинно. Иными словами — начни жить по заповедям. Настоятель храма святителя Николая в Кленниках (где много лет служил святой праведный Алексий Мечёв) священник Николай Важнов говорит об этом так: «Да, нам надо стремиться к тому, чтобы… всех любить от всего сердца, быть готовыми всех обнять и доброе слово сказать. Но мне кажется, это дар Божий. Главное нам начать, протянуть руку, хотя это бывает очень трудно, но протянуть руку человеку, который нуждается в нас, который оказывается рядом с нами в жизни, захотеть принять его от всего сердца, а уж дальше Господь в нас действовать будет».

Но и заповеди исполнять можно опять-таки по-разному. Можно подчиняться им как рабы (из страха, что иначе Бог накажет) или как наемные работники (ожидая награды — блаженства в Царстве Божием). А можно знать умом и чувствовать сердцем, как говорится, «нутром ощущать», что жить по заповедям — это просто единственный способ быть человеком на сто процентов; что в одном этом и заключена вся полнота счастья. Как замечательно сказал священник Иоанн Захаров, настоятель храма Покрова Пресвятой Богородицы в Российской детской клинической больнице: «Когда человек являет любовь, он и становится человеком, а не животным… Сам этот момент, когда ты отдаешь свою любовь, — это и есть веяние Царства Божия. Ради этого и стоит жить. А все остальное — это существование, получеловеческое или полуживотное».

Любить Бога — значит довериться Ему, вручить Ему свою жизнь. Это предполагает, что во имя собственного спасения мы отказываемся от своеволия. И это предполагает нашу готовность любить ближних: принять их в свое сердце безоговорочно и потерпеть, если придется (ну конечно, придется, иначе никак). Самое сложное тут начать. А радость и мир, которые пошлет Господь, непременно дадут понять, что ты на верном пути.

Игорь Цуканов, журнал «Фома»

Павел Кузенков, кандидат исторических наук, доцент истфака МГУ, преподаватель Сретенской духовной семинарии

Освящение ракеты-носителя «Союз-ФГ» на космодроме Байконур. 2016 год

Тут возник вопрос: зачем освящать вещи, дома, машины? Нет ли здесь чего-то неправильного?Думаю, что ответить на этот вопрос односложно достаточно непросто, поэтому многословлю.

Освящение любого рода — это посвящение Богу. Это вовлечение всего в мир Христов. Христианин преображает мир вокруг себя, мистически возвращая оторванное грехом у Бога обратно Богу и через Него уже — нам, людям. Иными словами, мы предлагаем Богу в жертву то, чем собираемся пользоваться, помня о том, что всё подано Им ради нашей пользы.

Христианское освящение — это не магическое наделение вещи или еды какими-то волшебными свойствами (что не отменяет возможного сверхъестественного действия благодати Божией, отметим!). Поэтому при необходимости его может совершить любой богобоязненный человек, и в вопросах внутирисемейных так и происходит. Окропить святой водой с молитвой новую вещь: технику, еду, одежду, картину, подарки и пр. может любой член семьи.

Но именно потому, что мы не случайное скопище самих по себе спасающихся людей, а единая Церковь Христова, обязанность освящения основных, глобальных вещей и ситуаций находится в прерогативе священнослужителей, которым по молитве всей Христовой Церкви подается особая благодать. Поэтому мы и приносим в храм на освящение снеди и иконы, машины (как часть дома) и приглашаем священников освящать наши дома.

Церковь — это единый организм, в котором у каждого свое служение. При экстремальной необходимости, конечно, машину и квартиру, и пасхи с куличами может освятить и мирянин. И я не сомневаюсь в ниспослании благодати Святого Духа по этому освящению. Но это если нет возможности поступить по-нормальному — то есть пригласить того, кто и обязан всё это делать — священника.

И уж совсем странно освящать что-либо самому, просто жалея копейки на пожертвование священнику или не желая идти в храм…

***

Понятно, что вовлечь в мир Христов, вернуть оскверненное грехом можно только через очищение. Поэтому сомнительно «освящать» то, что заведомо будет использоваться для греха — стриптиз-клубы, казино, публичные дома и т.п.

Теперь что касается освящения оружия. Это сложная тема . Потому что нам, живущим в 21 веке, предлагается мыслить средневековыми категориями. Лично я не в восторге от освящения какой-нибудь баллистической ракеты «Сатана» (В России она называется Р-36М — Ред.). Но это действие имеет свое место в христианской иерархии ценностей и есть следствие несколько устаревшей категории мышления: «мы — благочестивые христиане, и наши войны — это сражения ради спасения людей и обращения их ко Христу, поэтому и оружие наше — не оружие убийц или разбойников, а часть нашей наполненной скорбями и нападениями врагов жизни».

Комментировать это не буду. Но знамена считаю полезным освящать, напоминая воинам, что их задача — восстанавливать справедливость именем Христовым, а не разрушать хрупкий мир.

На практике всё сложно, отметим деликатно. Война вообще грязное и циничное занятие, которое «освятить» весьма проблематично без покаяния её участников…

Игумен Силуан (Туманов)

Есть и бытовые различия. Например, в русских церквях не принято сидеть во время службы, а в греческой и большинстве других стоят лавочки. У греков принято исповедоваться примерно раз в месяц, но это основательная беседа с духовником. В русских церквях принято исповедоваться перед каждым при­ча­стием.

Если вы отправляетесь в греческий храм на богослужение, следует помнить, что приходить  нужно заранее, чтобы подойти к иконам, поставить свечи и подать записки. В Греции принято это делать строго до начала или по окончании службы, но никак не во время нее. В храме не принято ходить и говорить (пусть даже и очень тихо) особенно во время таинства причастия.  По правилу раннехристианской церкви во время богослужения мужчины встают внутри  храма справа лицом к алтарю, женщины – слева. Во многих регионах Греции прихожане соблюдают это древнее правило. В Греческой церкви  не существует строгого предписания стоять во время богослужения. Руководствуясь словами Святителя Филарета Московского, предпочитают греки «сидя думать о Боге, а не стоя – о ногах». Поэтому в любом греческом храме по нескольку рядов сидений, на которых каждый может расположиться во время богослужения, вставая лишь в определенные его моменты, как того требует правило.

Есть различия и в системе управления церквей. Например, в греческой церкви нет жесткой иерархии церковной власти. А предстоятель церкви, архиепископ Афинский, является лишь председателем Синода — его личные решения не име­ют никакого влияния на жизнь отдельных епархий. Противоположная ситуация в Русской церкви. Так происходит в силу исторических обстоятельств и личных харизматических особенностей предстоятелей. Скажем, роль алек­сан­дрийского папы в период поздней Античности была абсолютная — даже больше, чем власть римских пап. Но сейчас наоборот: Александрийская цер­ковь является одной из наиболее демократичных среди православных помест­ных церквей. Александрийский патриарх во всем советуется со своим Синодом, постоянно прислушивается к голосу верующих — сейчас это уже не столько греки, сколько коренные жители африканских государств. Он пошел на беспрецедентный шаг, решив в 2016 году восстановить древний институт диаконисс для женщин. Этот институт в некоторой степени соответствует диаконскому слу­же­нию, которое бóльшую часть церковной истории занимали мужчины».

Архимандрит Кирилл (Говорун), доктор богословия, научный сотрудник Колумбийского университета (США)

«Православные церкви отличаются в основном народными традициями и степе­нью модернизации. Болгары, например, полностью перешли на разговорный язык (но народу в храмах от этого стало не больше, а меньше). Греки и многие другие перешли на европейский календарь; русские, сербы и грузины — нет. У поместных церквей есть свои святые, некоторые особенные праздники — например, Покров (хотя праздник и византийский, сейчас он есть только в Рос­сии). Но в целом традиция имеет тенденцию к однородности — за счет усили­вшегося общения православных разных стран».

Павел Кузенков, кандидат исторических наук, доцент истфака МГУ, преподаватель Сретенской духовной семинарии

Читайте также о смысле Успенского поста:

14-28 августа: Успенский пост

Интересные факты из истории Успенского поста

Медовый Спас в нашем храме

«Повседневное облачение духовенства — обычная одежда византийцев IX века. Торжественное облачение — церемониальная одежда византийских придвор­ных. Со временем оно менялось, но незначительно. Например, в XVIII веке под влиянием католиков православные клирики стали надевать рясы разных цветов для разных праздников.

На Троицу, июнь 2020

Нижняя одежда духовенства — подрясник — восходит к античной рубахе — туни­ке (мужские и женские туники мало отличались).

В отношении головных уборов традиция складывалась стихийно. Византийцы шапок обычно не носили, надевали лишь по торжественным случаям — и тогда они могли быть весьма экзотичными. Отсюда произошли митры (носит выс­шее или заслужившее такое право духовенство; митру, например, можно уви­деть на голове патриарха) и камилавки (расширяющийся кверху цилиндр — почетная награда священников). В России в XVII веке все священники носили шапочку. Сейчас шапочки носят монахи. Снимают головные уборы в знак поч­тения. Мужчины-миряне — при входе в храм, духовенство — при чтении Писания. Вообще, головной убор в византийской традиции — признак торжественности и знак сана».

Павел Кузенков, кандидат исторических наук, доцент истфака МГУ, преподаватель Сретенской духовной семинарии